.

... Я лежу на кровати, курю сигарету и слушаю нашид на арабском; просьба влюбленного о том, чтобы возлюбленная сняла хиджаб.

Я не лежу на кровати, не курю сигарету и не слушаю нашид на арабском; молчание изгнанного о том, чтобы пепельно-красные города снова отворили ворота, снова, хоть на минуту, как много лет назад их эхо гремело во мне и я не думал о том, что не лежу на кровати, не курю сигарету, не валяюсь подле закрытых дверей восприятия, многолетнее эхо по ту сторону зеркального стекла, оно запотело от хриплого прерывистого дыхания, прерывистого, как агония, как удушье, как движение на тесных улицах, что ведут к чернейшим базарам, на которых призраки и скелеты продают свежесваренные, горячие белесые отвары из молчаливых душ, кривообразные отпечатки сердец для приношения клятв, ковры четырёх халифов, на которых те совершают намазы в Небесном Иерусалиме, вязкие, тягучие слова из болот предсмертных откровений; Назхар! Назхар! Назхар! — это выкрики местных танцоров отражений и теней, волны которых — это свет Назхара, города по ту, подгрупповую, сторону зеркального стекла, симметрическая транспозиция Разхана с его таинственными рынками, где безумные затворники торгуют разрезанным смехом, из него можно собрать все нити, ленты и струны, склеить нижние туннели и проходы, ведущие во все точками однородного пространства этих городов, этого удушья, этой агонии, прерывистой, запотевшей от хриплого прерывистого дыхания, зеркального стекла по ту сторону эха многих лет, в течение которых я бродил внутри открытых стен слепоты.

Я лежу на кровати, курю сигарету и слушаю нашид на арабском; я улыбаюсь.