Он стоял перед католической кирхой и смотрел на темные контуры креста; их было нелегко уловить, смеркалось, ночь стягивала небо, но пошёл снег, и она .

Он стоял перед католической кирхой и смотрел на темные контуры креста; их было нелегко уловить, смеркалось, ночь стягивала небо, но пошёл снег, и она ловила снежинки пальцами, а на кирху не обращала внимания.
Само здание небольшое, неприметное, незаметное, но, когда проходишь рядом, оно встаёт перед тобой, подобно тому, как сиюминутное просветление обретается дзенским монахом не в многолетних медитациях, а вспыхивает молнией в чистом поле сознания. Щелк! Щелк! Просветление!
Так вот, здание, небольшое, неприметное, незаметное, с темными контурами креста на вершине; что-то неуловимое в этой фигуре, что-то далёкое. Может, монах в молчаливой молитве; минуты мирского; семь секунд; смысл слов седого старика со службы соприкасается с сознанием; сон, снова сон сумасшедшего или сотворенный сомнамбулизм, согласный на сражение с самим собой. Что-то неуловимое, что-то далёкое, детское воспоминание, блюдо на покрывале рождественского вечера, улица, снег, декабрьская ночь, красно-жёлтые огни, такие отчётливые, хотя ему было не больше пяти, великое, великое ложилось ему на ладонь шестиугольной снежинкой и таяло, снежинка, снежинка, шестиугольная снежинка опустилась на её ладонь и таяла.
– Сколько раз ты уже сюда приходил?
– Раз шесть, наверное. Каждый год. Никаких различий особо не делаю, иду сюда, когда ноги заведут.
Она опустила руку и подняла взгляд на кирху.
– Странно, а я здесь ни разу не была, а точнее не останавливалась, мимо проходила чуть ли не каждый день, а вот не останавливалась ни разу. А сейчас… Как будто, знаешь, как будто пелену или покрывало сняли. Стою -- вижу. А раньше не видела. А сейчас… Будто сняли пелену или покрывало.
– С кирхи или с глаз?
– И с глаз, и с кирхи. Заходить точно не будем?
– Точно. Это одна из таких вещей… – Он вздохнул. – Тебе не нужно заходить внутрь. Строго говоря, тебе и сюда приходить незачем, кирху можно разглядеть и дома, и у Баха. Так много нитей, пересечений: одни вытаскивают из тебя кирхи, другие припасают их на будущее, повсюду в этой Вселенной пахнет ладаном, мессы звучат из радиоприёмников, стульев, стен, кроватей, их можно изучать, составлять латинские наречия и становиться каждый раз Плифоном…
Ночь опустилась на город и окончательно стёрла крест из поля зрения.
– Я знала человека, который жил в Самарканде и нарисовал в своём доме «Божественную комедию», всю квартиру разукрасил с пола до потолка. Тогда я чувствовала что-то похожее, как будто можно нырнуть в любой из углов комнаты, Вергилий тебе улыбнется, а Данте пожмёт плечами.
– Пошли.
И они шли через полупустые улицы, на которых красное, желтое и зеленое подмигивало неподвижному искусственному свету и двум чёрным солнцам, одному вверху, другому внизу, где-то посередине между ними.

я стою рядом с ней
около католической кирхи
декабрьская ночь
и огни
красно-желтые, марево
на черном покрывале
рождественского вечера.
передо мной
разверзается
католический Бог —
давний и ясный,
как наступление
нового года.
чувство свершения
и перехода
такое красивое,
такое детское,
такое счастливое
давнее, ясное,
как сама жизнь
на черном покрывале
рождественского вечера.